На следующий день с утра налетел дождь такой, что, казалось, кто-то там наверху решил устроить репетицию для группы барабанщиков с гвоздями вместо палочек. Не осенний, ленивый дождик, а злой, косой и хлещущий по стеклам так, будто пытается доказать — он тут главный. Лиза возилась у печи, ставила кашу на огонь, когда дверь без стука распахнулась.
В комнату ввалились Марья — женщина с характером урагана и платком мокрым как после бани — за ней Прохоровна, древняя старуха с клюкой, похожая на ходячий музей народных примет и Настя-почтальонка с рыжими кудрями, которые прилипли к щекам так же настойчиво, как новости к её устам.
— Лизка! — крикнула Марья сразу.
— Бросай горшки! На сельсовет идём!
Лиза помешивала кашу деревянной ложкой и даже не обернулась — видимо, решила показать всем пример стойкости или просто была занята варевом. «Это что за новости такие?» — спросила она почти себе под нос.
Прохоровна стукнула своей клюкой по полу так громко, что даже мышь в углу вздрогнула: «Пришла бумага! Списки тех, кто вернулся из плена!» Тут у всех баб в глазах загорелся огонек надежды — ну или хотя бы интереса.
Фельдшер из города привёз бумагу — прямо подарок от судьбы.
— Моего там нет! — холодно сказала Лиза.
— Похоронка была! — не смутилась Марья и тут же получила ремарку от Прохоровны: «Те похоронки были ещё в первом году войны — тогда путаница была страшная. Сейчас делают ревизию.
Может, кто и живой объявится.» Вот тут Лиза уже всерьёз задумалась: может быть… но сердце подсказывало другое.
Каша булькнула и немного вылилась на столешницу. Лиза медленно повернулась; её зелёные глаза сузились до узких щёлочек шпиона из старых фильмов.
«Не живой он», – сказала она тихо.
«Чутьё у бабы – последнее дело», – ответила Прохоровна с видом человека прошедшего через все круги ада войны.
Она рассказывала про своего Митрича – тоже хоронили заочно; тот вернулся через три года без руки и… спился до смерти. Но живым был!
В доме повисла тишина такая густая, что можно было услышать как мышь на чердаке спорит сама с собой о смысле жизни или просто ищет сырок.
Настя-почтальонка робко заговорила о письме из госпиталя: солдат видел сына одной женщины в лагере под Кёнигсбергом живым!
Но сын так и не пришёл домой… Письмо было – факт есть факт.
Лиза сделала глоток холодной воды из кружки так решительно, словно собиралась выпить всю эту боль разом:
— Ладно! Пойду на сельсовет.
Но если его там нет – забудьте про плен навсегда!
И вот они идут на сельсовет — бывший барский дом со штукатуркой облупленной так ярко, что казалось: она вот-вот расскажет какую-нибудь светскую сплетню прошлых веков. Там собралось человек тридцать народа: бабы в чёрном (как будто все вместе оплакивали последний сезон любимого сериала), старики курили самосад такой вонючий, что мог бы служить биологическим оружием против врагов государства.
Председатель сельсовета Кузьма Егорыч сидел под портретом Ленина с усами Будённого и выглядел так серьёзно, будто собирался объявить о начале третьей мировой войны или о том, что наконец-то нашли пропавшую пару носков для всей деревни.
Фельдшер начал читать список освобождённых военнопленных голосом скрипучим и официальным:
— Зачитываю список бывших военнопленных…
Толпа уже не выдержала:
— Да читай уже фамилии! А то мы тут скоро сами начнём списки составлять — кто сколько каши съел!