Май на исходе, а тепла всё нет — ну что за весна такая, будто кто-то забыл включить обогреватель на улице. Половодье ушло, оставив после себя чёрную грязь и коряги, словно река решила устроить субботник и вытащила из берега всё лишнее. Река Быстрица вернулась в свои берега, но вода всё ещё мутная и рыжая, с белыми хлопьями пены — прям как чай с молоком, только без сахара и вкусом не очень.
За околицей колхозные бабы тянут лён — старинная страда, которая в наши дни кажется чем-то из разряда средневековых пыток.
Мужиков не хватает: кто калека после войны, кто разобран по дворам для ремонта хозяйства. В поле остались одни женщины да старики с больными спинами — настоящие герои труда! Аксинья работала в звене наравне со всеми: спина не разгибалась от утра до вечера, ладони покрылись мозолями, лицо выдуло ветром до такой степени, что можно было подумать — она недавно участвовала в конкурсе на самый эффектный загар «без солнца». Но жаловаться было некогда: когда руки заняты работой, голова обычно молчит — проверено опытом.
Работали молча целый день, а к обеду языки развязывались быстрее швейной машинки.
Главная тема у женщин была одна — Гришка и Райка. Ну вы понимаете: деревенские романы всегда горячее борща на огне.
Матрёна (баба лет сорока с вечным мокрым подолом) первым делом заявила: «Твой Григорий теперь у Райки прописался!» И ходит по деревне на костылях так уверенно, будто это ему новый стиль жизни придумали.
Аксинья жевала чёрствую корку хлеба и тихо ответила: «Не мой он уже… и никогда по-настоящему не был.» Тут же посыпались сочувствия и осуждения — «Эх ты бедняжка!» от Дарьи (чей муж погиб под Сталинградом) и «На чужих глазах жену бросил» от всех остальных. Но Устинья мудро заметила: «Райка тоже человек!
Если Гришка выбрал её — значит была в том правда.» Тут все слегка задумались.
Аксинья подняла лицо к серому небу и подумала: «Найдёт она своё счастье… А кого? Митька – чужой муж!
Не при живом же калеке ходить к другому!» Вот тут бы вставить анекдот про то, как один мужик сказал жене после войны: «Дорогая, если я тебя когда-нибудь брошу ради другой – знай: это судьба… или очень плохая память.» Но у Аксиньи таких шуток в голове не было – только тяжёлые мысли о Митьке.
Тот заходил вчера в поле переписать нормы выработки – смотрел издали и не подходил. Может боялся бабских языков? Ну знаете, как говорится: «Если мужчина боится говорить с женщиной – значит либо он глупый, либо женщина страшная.» В нашем случае просто боялся осуждения.
Матрёна предложила радикальное решение – разводиться по-человечески.
Слово тяжелое как жернов в 45-м году! Кто тогда думал о разводах?
Тут война закончилась только-только. Но идея была жизнеспособной – свободной быть!
Устинья посоветовала идти к председателю – тот запишет официально развод и можно будет начинать новую жизнь. Бабы зашептались; кто-то вздохнул; кто-то покачал головой; а Аксинья просто поднялась и сказала сухо: «Будет баять-то… До вечера ещё полполосы работы.»
И все пошли дальше работать – усталые, но живые; потому что работа не ждёт даже тех дней, когда душа просит выходных.
Вечером Аксинья пошла за водой к реке — дорога знакома до каждой кочки: мимо старой ветлы (которая давно уже больше похожа на скелет дерева), мимо гнилого мостка (который вот-вот рухнет), по тропе прямо к заводяне с более спокойной водой.